Станислав Красильников / ТАСС
Судя по новостям с фронта, сейчас наша кампания идет по самому предсказуемому, и не несущему особых перспектив инерционному сценарию. Инерционный в смысле логики: Россия удерживает инициативу на земле, линия фронта постепенно смещается, Украина несёт потери, но при этом её военный и государственный ресурс не разрушается, потому что помогают снаружи. Мы вроде бы побеждаем, но победить никак не можем.
Главная особенность этого сценария — отсутствие перехода количества в качество. На тактическом и оперативном уровне Россия может улучшать своё положение: занимать территории, разрушать инфраструктуру, снижать боеспособность противника. Но на стратегическом уровне Украина остаётся в игре за счёт внешнего ресурса. Точка условной победы смещается неопределенно далеко вправо.
Инерционный сценарий создаёт иллюзию, что время работает на того, кто движется вперёд. Но в реальности время работает на того, кто лучше встроен в длинные циклы воспроизводства. Россия выигрывает пространство, но Запад пытается выиграть структуру войны. И небезуспешно, достаточно оценить суммы вкладываемых денег и масштабы понемногу разворачивающихся производств.
Линейная экстраполяция темпов («если сейчас движемся, значит дойдём до крупных городов за столько-то») в этом сценарии не работает. По мере приближения к крупным урбанизированным узлам, водным рубежам и зонам максимальной плотности обороны темп неизбежно падает, а цена каждого следующего шага растёт. Одновременно усиливается значение не только фронта, но и глубины — промышленной, мобилизационной, финансовой и внешнеполитической.
Для России в такой конфигурации возникают три системные проблемы.
- Первая — разрыв между военным успехом и политическим результатом. Продвижение есть, но оно не превращается автоматически в изменение статуса Украины или в готовность Запада пересматривать свою линию.
- Вторая — устойчивость внешнего контура Украины. Пока сохраняются каналы финансирования, поставок, обучения и технологической интеграции, украинская система способна восстанавливаться быстрее, чем мечтается. Это делает любые потери частично обратимыми.
- Третья — эффект изматывания. Инерционная война — это не только давление на Украину, но и давление на саму Россию: экономика, кадровый ресурс, управленческая система, общественное ожидание. Причём в этой логике изматывание становится симметричным процессом, а не односторонним.
Что тут, по диалектике, хорошо? Сценарий не требует резкого изменения модели ведения войны, не создаёт немедленных рисков прямого столкновения с НАТО и позволяет сохранять инициативу без перехода к непредсказуемым шагам. Это режим управляемого давления, в котором Россия постепенно ухудшает положение противника. Ну, если он вдруг не станет сильнее, чем мы спрогнозировали. А то, что анализ наш может быть небезупречен, показывает то, что наша локальная вроде бы операция затянулась в пятый год.
Самое плохое — инерционный сценарий по своей природе не ведёт к решению заявленных целей, если они понимаются как изменение статуса Украины. Он может привести к территориальным изменениям, к ослаблению ВСУ, к перегрузке украинской экономики и социальной системы. Но он не гарантирует ни демилитаризации в полном смысле, ни тем более денацификации, потому что не разрушает механизм воспроизводства украинского государства как антироссийского проекта.
Именно поэтому этот сценарий можно описать как стратегически незавершённый. Он даёт движение, но не даёт развязки. Он позволяет выигрывать эпизоды, но не обеспечивает выхода из самой логики затяжной войны.
Если формулировать его предельно жёстко, то инерционный сценарий — это ситуация, в которой Россия может выигрывать на поле боя и одновременно не приближаться к окончательному решению задачи. И ключевой риск здесь не в поражении, а в том, что война становится самоподдерживающейся системой, где каждый следующий шаг требует новых ресурсов, но не меняет правил игры. Причем мы воюем за свои, а противник – нет.
Если брать не-инерционные сценарии, то их, собственно говоря, несколько. Один из них – когда Запад ощутит, что нужно поднять темп. Здесь необязательно говорить о прямом вмешательстве НАТО в войну, а об изменении конфигурации войны так, чтобы Москва утратила возможность концентрировать усилия и управлять темпом.
Ключевая идея этого сценария — навязанная многотеатровость. Украина остаётся основным полем боевых действий, но к нему добавляется устойчивое давление на северо-западном фланге: Балтика, Финляндия, Северная Атлантика. Противнику необязательно воевать, достаточно создать постоянное напряжение, которое заставляет Россию жить в режиме ожидания расширения конфликта. Даже без перехода к полномасштабным боевым действиям сам факт наличия второго контура давления заставляет перераспределять ресурсы и играть от обороны.
Для России это означает переход от линейной войны к войне с распределённым вниманием. Возникает новая стратегическая дилемма. С одной стороны, украинский театр остаётся главным: именно там решается вопрос о задачах и целях СВО. С другой стороны, игнорировать северный контур нельзя.
В этом сценарии резко возрастает значение не столько сил, сколько структуры. Россия сталкивается с необходимостью одновременно удерживать инициативу на Украине, не допустить, чтобы северный фланг превратился в зону инициативы уже вражеской, третья – избежать утраты контроля и прямой войны с НАТО.
Именно третья задача становится самой сложной. Потому что смысл сценария — подвести Россию к ситуации, где любое её действие приводит к наращиванию встречных мер. Вплоть до ядерной войны, которую мы не любим. Даже ограниченные ответы могут интерпретироваться как повод для дальнейшего наращивания присутствия НАТО, а отсутствие ответа — как слабость, которую можно использовать для усиления давления. Классический цугцванг.
Отдельный аспект — изменение политического восприятия конфликта в Европе. Пока война концентрирована на Украине, значительная часть европейских обществ воспринимает её как поддержку «где-то там», пусть и дорогую. Но когда в повестку системно входят Балтика, Финляндия и т.д., конфликт начинает восприниматься как прямой вопрос собственной безопасности. Это облегчает для западных правительств обоснование дальнейших финансово-юридических мер по вовлечению в конфликт.
Для России в такой конфигурации возникают три ключевых риска.
Первый — стратегическое распыление ресурсов. Даже если количественно ресурсы позволяют вести несколько направлений, качественно падает концентрация усилий. В том числе и интеллектуально-прогностических, административных и т.д.
Второй — утрата инициативы. В инерционном сценарии Россия хотя бы задаёт темп на земле. В эскалационном сценарии темп начинает задаваться извне. Россия переходит от действия к стратегической обороне.
Третий — рост вероятности неконтролируемой эскалации, которую мы просто не обработаем, не оценим, не отреагируем качественно.
При этом у сценария есть и своя внутренняя логика для Запада. Если украинский театр сам по себе не даёт желаемого результата, расширение географии давления позволяет изменить баланс без прямого входа в войну. Это способ повысить цену для России, не переходя формально красные линии.
СВО теряет смысл, если Украина уходит с позиции приоритетного ТВД. Конфликт превращается из задачи с хотя бы рамочно понятной политической целью в открытую систему с множеством переменных. Эскалационный сценарий кого рода опасен не тем, что где-то открывается новый фронт. Он опасен тем, что меняет тип войны. Из кампании с относительно ясной целью она превращается в многослойное противостояние, где достижение исходных целей становится всё более отложенным и всё менее определённым.
Если формулировать предельно сжато, то этот сценарий — это ситуация, в которой Россия рискует выиграть ни одно направление до конца, потому что вынуждена одновременно удерживать несколько. И именно в этом его стратегическая угроза.
Юрий Баранчик, политолог, публицист, философ, замдиректора Института РУССТРАТ, шеф-редактор информагентства REGNUM, руководитель интернет-проекта «Империя»
